4 научных теории о том, почему нам нравится слушать музыку 

Перевод статьи "Will we ever... why music makes us feel good?

Филипа Болла (Philip Ball), научный журналист, г. Лондон, Великобритания

Мы любим музыку, потому что она заставляет нас чувствовать себя хорошо. Но почему это происходит?

1. Музыка = секс, еда, наркотики

 

В 2001 году нейробиологи Энн Блад и Роберт Заторре из Университета Макгилла в Монреале дали ответ. Используя в исследовании магнитно-резонансную томографию, они выяснили, что у слушающих приятную музыку активировались области мозга, называемые лимбической и паралимбической областями. Эти области связаны с системой вознаграждения, отвечающей за чувство эйфории подобно той, какую мы испытываем от секса, хорошей еды и наркотических веществ. Систему активирует нейротрансмиттер дофамин.

Но почему? Достаточно легко понять, почему секс и еда «вознаграждаются» приливом дофамина: это способствует нашему выживанию и размножению (как и некоторые наркотические вещества, которые обманывают этот инстинкт выживания и стимулируют высвобождение дофамина под ложным предлогом). Но почему тот же эффект оказывает последовательность звуков — ведь в ней нет очевидной ценности для выживания? К сожалению, пока на этот вопрос стопроцентного ответа нет. Есть лишь несколько относительно «крепких» теорий-догадок.

Наиболее достоверная из современных научных теорий, изучающих восприятие и обработку музыки в человеческом мозге, восходит к 1956 году. Философ и композитор Леонард Мейер предположил, что эмоции в музыке связаны с нашими ожиданиями, независимо от того, оправдываются они или нет. Мейер опирался на еще более ранние психологические теории, предполагавшие, что сильные эмоции возникают, когда мы не можем удовлетворить какое-то желание. Невозможность найти то, что вы хотите, порождает разочарование или гнев. Но если вы затем находите это, то радуетесь.

2. Звуковые паттерны = оправданные ожидания

Таким же образом, по утверждению Мейера, действует на нас музыка. Мы воспринимаем звуковые паттерны и закономерности (ритмические и гармонические), которые побуждают наш мозг делать бессознательные предсказания о том, что будет дальше. Если мы правы, мозг дает себе небольшое вознаграждение — как мы теперь видим, дозу дофамина. Так постоянный «танец» между ожиданием и результатом радует мозг приятной игрой эмоций.

3. Слышать, чтобы выживать

 

Но почему нас должно волновать, оправдались ли музыкальные ожидания или нет? Как наша жизнь может зависеть от музыкальных ожиданий? Музыковед Дэвид Гурон из Университета штата Огайо говорит, что когда-то это было именно так. Прогнозирование окружающей среды и интерпретация частично увиденного и услышанного когда-то могли иметь важное значение для нашего выживания. И сейчас вы можете это почувствовать, например, при переходе через дорогу — вам нужно оценивать ситуацию глазами и ушами, мгновенно реагируя на малейшую опасность. Подключение эмоций к этим ожиданиям могло быть разумной идеей. Наши предки в африканской саванне не могли позволить себе роскошь размышлений о том, что они услышали — визг безобидной обезьяны или хищного льва. Минуя «логический мозг», звук идет по сокращенному пути к примитивным лимбическим системам, которые контролируют эмоции и провоцируют моментальный выброс адреналина.

Кто хотя бы раз в жизни не испытывал эту прямую связь музыки с эмоциями, когда плакал под струнное сопровождение драматической сцены в фильме (даже если логически осознавали, что это композитор и режиссер манипулируют чувствами зрителей)? Мы не можем отключить этот упреждающий инстинкт и его связь с эмоциями — даже когда знаем, что в сонате Моцарта нет ничего опасного для жизни. «Тенденция природы к чрезмерной реакции предоставляет прекрасную возможность для музыкантов», — говорит Гурон. «Композиторы могут создавать произведения, способные вызывать удивительно сильные эмоции, используя самые безобидные из всех мыслимых стимулов».

4. Культурная специфика и связь ожиданий и неожиданности

Теория о том, что музыкальные эмоции возникают из-за небольших несовпадений и манипуляций с нашими ожиданиями, кажется наиболее перспективной, но ее очень трудно проверить. Одна из причин этого заключается в том, что музыка дает слишком много возможностей для создания и нарушения ожиданий, и неясно, что именно мы должны измерять и сравнивать. Мы ожидаем, что восходящие вверх мелодии будут продолжать развитие, но этого никогда не происходит. Мы ожидаем приятных гармоний, а не резкого диссонанса — но то, что звучит приятно сегодня, двести лет назад могло казаться диссонансом. Мы ожидаем, что ритм будет ровным, но радуемся внезапным скачкообразным синкопам рок-н-ролла. Мы меняем свои ожидания по ходу развития произведения, сравниваем с похожими мелодиями и стилями, со всем, что мы когда-либо слышали.

Одно из развитий теории Мейера заключается в том, что эмоции в музыке будут в первую очередь культурно-обусловленными. Чтобы иметь ожидания относительно того, как музыка будет развиваться, вам нужно знать правила — оценивать то, что принято за норму. А это отличается в разных культурах. Западные европейцы считают «естественными» простые ритмы, такие как вальс, но восточные европейцы танцуют под ритмы, которые звучат необычайно сложно для других. У всех нас развивается сильное, подсознательное чувство того, какие ноты звучат «правильно» — в мелодиях или гармонических последовательностях. Но поскольку в разных культурах используются разные гаммы и тональности, в этих ожиданиях нет ничего универсального. Веселая пьеса индонезийской музыки может быть интерпретирована западными людьми как «грустная» просто потому, что звучит в традиционно «грустной» для западной музыки минорной гамме.

Эта идея также подразумевает, что музыка не всегда связана с положительными ощущениями — она может вызывать и другие чувства, такие как беспокойство, скука и даже гнев. Композиторы и исполнители всегда балансируют как канатоходцы, ища способы сделать музыку в нужной степени предсказуемой. Недостаточно — и музыка слишком предсказуема, как будто детскую мелодию хотели сделать взрослой. Слишком непредсказуема — и слушатели не смогут развить никаких ожиданий — как в модернистской атональной музыке.

Все это может многое объяснить, почему мы чувствуем эмоции от конкретных музыкальных жанров и выступлений. Идеи Мейера получили дальнейшую поддержку в недавнем исследовании по сканированию мозга, проведенном Заторре и его коллегами. Исследования показали, что психологическая награда, стимулируемая впервые услышанной музыкой, зависит от связи между «эмоциями» и «логическими» цепями в мозге.

Но и это еще не все. Наш эмоциональный отклик на музыку может быть обусловлен и многими другими факторами — например, с тем, слушаем ли мы ее в одиночку или в толпе, и связываем ли мы ее с предыдущим опытом, хорошим или плохим.

Так или иначе, в основе всех этих идей — факт, что мы не знаем наверняка, о каких эмоциях говорим. Мы можем распознать грустную музыку, не чувствуя грусти. И даже если нам грустно, это не похоже на грусть утраты — эта грусть может быть приятной, даже если заставляет плакать. Некоторая музыка, как, например, произведения Баха, может вызывать сильнейшие эмоции, которые мы не можем выразить словами и определить качественно. Поэтому мы не сможем разобраться в причинах эмоций, вызываемых музыкой, до тех пор, пока не получим более полное представление о том, на что действительно похож наш эмоциональный мир.

© Научно-популярный журнал Метеор-Сити, 2015-2018.

Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77-63802 от 27.11.15 

ISSN 2500-2422

  • вк+.png
  • Twitter Social Icon
  • Facebook Social Icon
  • YouTube Social  Icon
  • Google+ Social Icon
This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now